Убежденность что человек способен предощущать


Убежденность в том, что человек способен предощущать, многократно усиленная непревзойденным умением Достоевского проникать в глубинные пласты человеческой психики, с беспощадной правдой видеть безумную обнаженность хорошего и дурного, доброго и злого в поступках и страстях героев своих произведений, дала ему редкостную возможнсть высказать в несравненной художественной форме подлинно провидческие идеи. Разумеется, он не придал им систематизированного вида, что свойственно философам, социологам или историкам. Зато он своим художественно-психологическим поэтическим методом раскрыл катастрофическую траекторию жизненных судеб множества людей, а не только Раскальникова, Дмитрия Карамазова, Настасьи Фялщшовны или Ставрогина в романах «Преступление и наказание», «Братья Карамазовы», «Идиот», «Бесы». Такая судьба неизбежна, когда никакая Общественная нравственность; никакая религия не властны над человеком, когда он, как Раскольников или Петр Верховенский, взбирается на «вершину» неограниченной вседозволенности, попирающей права, интересы, чувства, стремления личности другого человека, а затем вопреки Всем ожиданиям, тщеславным надеждам, высокомерным самолюбованиям своим духом и самообладанию падает с обманчивой победной высоты вниз и разбивается. Человека ждет неминуемая личная драма, духовная катастрофа, когда для него накрепко заперты двери совести и сострадания к другим людям, когда его «съедает» идея вседозволенности.


Однако у этой апокалиптичности в поэтике Достоевского есть два совершенно различных лика. Один из них очень четко подмечен Ю. Бондаревым. «Достоевский  несравненный художник,  отмечает Бондарев,  неминуемо вел своих героев от преступления к осознанию вины, к раскаянию, к открытию самой нравственной природы человека… Да, герои его преувеличены, как и должно быть в искусстве, до предела обострены их чувства. Они живут не любвишкой, а безоглядностью любви, не игральными страстишками, а страстью всепоглощающей. Им сродни не разочарования г а ненависть и раскаяние, ~ они уходят не в монастырь, к в петлю… Это бесконечный поиск правды, справедливости, когда слезинка ребенка дороже всех богатств, как говорил Иван Карамазов». Этот поиск правды приводит Достоевского к возвышению личности через страдания, через переживания личной катастрофы, через нравственное Самоочищение в раскаянии за содеянное. Через катастрофы и раскаяния Раскольников, Дмитрий Карамазов и другие трагические герои Достоевского начинают понимать, что «всего труднее на свете самим собою стать».


Вседозволенность, попрание человеческой личности, стремление превратить ее в слепое орудие достижения своих антигуманных, античеловеческих, сатанинских целей имеет в романах Достоевского и другой, отталкивающий облик. Достаточно вспомнить, с какой силой предчувствия, провидения он усмотрел в группке – Ставрогина и Петра Верховенского всю порочность «бесовства», претендующего на вседозволенность во имя неограниченного властвования над тысячами и миллионами людей. Выражая суть волнующей его проблемы вседозволенности как неизбежной ступени к катастрофическому финалу, писатель подчеркивал: «…раздавленное умирающее существо, слабое, как мелкое насекомое, и вдруг с такими претензиями (не сдаюсь, умру владыкой)… Эту идею я высказал прежде всех в романе «Бесы» Да, было бы смешно, если б не грозило будущим». Социальной опорой таких людей, ротовых ради 4 сомнительной идеи пойти на попрание достоинства многих, даже на их отрешение от жизни, становится господство безличности как комфорта тела над подлинной личностью с ее комфортом духа. Резкое размежевание личности и безличности выведено писателем в противостоянии Верховенского с Кирилловым. Для первого из них вознестись над другими людьми, стать богом для них  значит подмять всех под себя, превратить их в средство для достижения своих целей. Для второго стать богом  значит Показать величие человека. Он убежден, что «будет новый человек, счастливей и гордый», тот, «кто победит боль и страх, тот сам бог будет».


Теория Кириллова, которой симпатизирует писатель, направлена против провозглашения смысложизненного принципа «иметь» и выдвигает в качестве высшей жизненной ориентации «быть», то есть право личности быть самой собой. Она сродни мировосприятию парадоксалиста, который в «Записках из подполья» утверждает: «Все делото человеческое, кажется, и действительно в том только и состоит, что человек поминутно доказывал себе, что он человек, а не штифтик». В этом заключен, согласно Достоевскому, подлинный смысл жизни. Очень, четко эту позицию сформулировал Ю.П. Кудрявцев.. Он пишет: «Достоевский видит этот смысл в сохранении человеческой личности во всех ее аспектах, способной противостоять безличности, Как бы широко последняя ни распространилась. И только преобладание такого понимания смысла человеческого существования обеспечит жизнь человеческой общности. Иначе – ставит общность на грань катастрофы».


Как раз в этой, третьей, части пресловутого ставрогинского «растроения» сконцентрирована суть бесовства – многоликость, умение менять маски. Но при всех внешних проявлениях сущность бесовства остается неизменной: построить всемирное счастье Ценой гибели сотен тысяч людей. Именно из размышлений над образом Верховенского выдающийся русский философ Николай Бердяев сделал вывод об апокалипсичности мировосприятия и миропеределывания, свойственного русским революционерам.


Однако такое будущее блаженство искупается ценой подавления личности, принесения ее в жертву безжизненной идее. Оно, по словам Достоевского, означает «отнятие всей личной и духовной свободы у людей, умерщвление личности».
В этих словах великого писателя  не только осуждение бесовства, но и удивительное предвидение. Сегодня немало найдется людей, которые усматривают основное пророчество Достоевского в его словах: «Хотя коммунизм наверно будет и восторжествует, но мигом провалится». Но, воздавая должное ему за такое предсказание, нельзя забывать и других, не менее глубоких. Ведь именно он предрек в том же «Дневнике писателя», что настанет время, когда «пойдут брат на брата, а раздором лишь укрепится идея». А разве не пророчески звучат его слона: «Хлестаков по крайней мере вралврал, да все же хоть капельку да боялся во время вранья, что вот его возьмут да и вытолкают. Современные Хлестаковы не боятся и врут с полным спокойствием».