Роковые предчувствия


Роковые предчувствия одолевают и брата царя Михаила, председателя Четвертой думы Родзянко, и супругу Керенского, и других героев романа, но средоточием и эпицентром их выступает сам император Николай Второй. Этот еще не старый, крепкого здоровья и телосложения мужчина во время церковной литургии, когда он благостно возносил молитву Господу, вдруг пронзен был необъяснимым сжатием сердца то ли острой болью, то ли острым страхом. В итоге случился припадок, затянувшийся на четверть часа, расходилась в груди тревога, вкрадчиво вталкивающая в занывшее сердце предчувствие неминуемой катастрофы.


Родившийся в этот миг острый страх, исподволь, Постоянно усиливаясь, напоминал о себе, вплоть до самого отречения от престола. И когда оно после долгих колебаний и мучительных сомнений было, наконец, подписано, тот же самый неведомо откуда взявшийся страх ударил по сердцу, и вдруг закружились  снаружи ли вагона, в котором подписано отречение, внутри ли груди  как бы ознобные вихри. Вихри Судного дня? Конца света? Николай вздрагивал от их жгучих холодных ударов, и все глубже входило в него предощущение большой, неотвратимой катастрофы, несущей свои беды не только трону, но и России.
Все эти апокалипсические предощущения, заставляющие содрогаться сердца героев повествования, вплетаются в общую трагическую ритмику революционного чмар – ша, сотрясающего великую; разоренную войной и междоусобицей страну. Этот марш драматичен, суров и обезличен, не видно в нем лиц, только слышен стук сапог и прикладов. Неизбежность идет на Россию. «Что бы далее ни случилось, – говорит писатель, – от этого вопроса России уже не уйти».


Художественная углубленность в психологию героев, психологическая мотивированность их чувств, мыслей, поступков позволяют Солженицыну слить воедино индивидуальные переживания людей разных сословий, политических привязанностей, стилей мышления с мировосприятием, мироощущением возбужденной революционной толпы и столь же возбужденной толпы защитников рушащегося царского трона, всех вековых устоев погибающей старой России. Но углубленные характеристики апокалипсических видений, так часто посещавших людей. В революционном Семнадцатом году, особенно в преддверии февральской революции, – это не только дань памяти, но й прогноз на будущее. «Февраль – говорит Солженицын, – нам надо знат.Итак, для А. Солженицына раздумья над апокалипсическими предчувствиями, которые уже реализовались в событийной ткани исторического бытия, есть поучительный опыт, который должен быть прочувствован и осмыслен, то есть усвоен, для того, чтобы сегодняшние поколения людей оказались духовно, морально подготовленными для понимания и избежание тех опасностей и катастроф, которыми угрожает им новый исторический переход.


Подведем некоторый итог сказанному. Художественные параллели слились, наконец, в одну трагическую линию. История вышла на пугачевский перекресток. «Буран», о котором предупреждал пушкинского Гринева ямщик, был лишь предвестником вознесенного над Белой гвардией креста, обернувшегося карающим острым мечом. Жуткие предчувствия последних властителен российского престола, с такой художественной полнотой воплощенные Солженицыным, померкли перед реальностью кровавой драмы в революционных вихрях Семнадцатого года. Но этим историческая драма не завершилась. Сегодня в вихре политических и социально-экономических трансформаций, низвержения идеалов и кумиров, плюрализации позиций и оценок опять густая снежная мгла окутала многострадальную землю россиян, украинцев, белорусов. Обратится ли острый меч, несущий разрушения и кровь, в благословенный крест, указующий путь к звездам? Ответ на этот вопрос зависит не столько от правителей, сколько от самого народа. Однако этот итог размышление никак не может стать завершающим в разговоре о провидческой силе великих творений культуры. Очень важный, пожалуй, в мировой художественной литературе непревзойденный аккорд в провидческую мелодию внес своим творчеством один из величайших ясновидцев духа Ф, М. Достоевский, Эпиграфом к1о всему его творчеству могут служить им же высказанные слова: «Великие души не могут не иметь великих предчувствий».Его как художника и мыслителя апокалипсического склада ума и мировоззрения глубоко волновала проблема пророческих способностей человека. «Современная наука, столь много трактующая о человеке и даже уже решившая много вопросов окончательно, как сама она полагает, кажется, – отмечал писатель, – еще не занималась вопросом о способности пророчества в человеке».


Данный вопрос, особенно в переломные эпохи, вновь и вновь вторгается в гущу дискуссий, показывая тем самым, что очень многие, в том числе и из людей очень образованных, верят в наличие такой способности. «Если способность пророчества действительно есть в человеке, заключается в самой природе его, в организме его, положим, при известных, особых условиях, но совершенно естественных условиях, – продолжает Ф.М. Достоевский; то как бы хорошо и полезно было разъяснить, очистить факт, хотя бы только от мистической примеси». В этом рассуждении весьма примечательно стремление очистить случаи предвидений, пророчеств, предощущений от мистического покрова, неизбежно набрасываемого на них склонными к предрассудкам людьми. Не возлагая на себя такую не свойственную художнику слова миссию, Достоевский тем не менее твердо убежден, что «в человеке вообще, и кто бы он ни был, в чрезвычайной силе развито (убеждение) верование, хоть не в пророчество, но, например, в способность предчувствия».Итак, позиция писателя предельно ясна. Предчувствие  это не дар божий, не мистическое пророчество, а предощущение, возникающее на способности глубоко вжиться в личность, стремления, действия другого человека. Князь Лев Мышкин не потому сразу узнал, скорее почувствовал, дом Рогожина, что обладал каким-то сверхъестественным чутьем, а потому, что глубоко проник в суть этого человека, разгадал связь между его внутренним миром и миром вещей, которыми он себя окружил.