Апокалипсические мотивы


Апокалипсические мотивы дают себя знать не только в религиозной литературе. Их можно проследить практически во всей мировой культуре, особенно в ее выдающихся творениях. Ярким воплощением их в художественной литературе является трагическая линия предчувствия беды, несчастья, катастрофы, идущая через творчество А.С. Пушкина, Ф.М. Достоевского, М.А. Булгакова, А.И. Солженицына. В этой потрясающей своим трагизмом линии парадоксал истекая поэтика Достоевского стоит как-то особняком, поскольку в ней акцент сделан на прожективной, провидческой стороне предчувствия катастрофы, долженствующей непременно произойти в будущем, а в произведениях Пушкина, Булгакова, Солженицына на передний план выступает художественно-мировоззренческое описание того, как изображамыемыми герои предчувствовали неизбежность предстоящей беды, но для художника она выступала в форме уже совершившегося в прошлом исторического факта. Вспомним хорошо знакомую каждому из нас со школьных лет пушкинскую «Капитанскую дочку». В ней почти в самом начале остросюжетного и драматически развер-тывающегося повествования образ надвигающейся катастрофы предстает перед юным героем и его верным слугой Савельичем в виде снежного бурана. Вот его описание: «Облачко обратилось в белую тучу, которая тяжело подымалась, росла и постепенно облегала небо. Пошёл мелкий снег – и вдруг повалил хлопьями. Ветер завыл; сделалась метель. В одно мгновение темное неб» смешалось с снежным морем. Все исчезло. «Ну, барии,– закричал ямщик, – беда: буран!»


Итак, здесь перед нами возникает чувственно осязаемый образ беды, воплощенной в снежном буране, смешавшем небо с землею и охватившем своими леденящими объятиями мужика-ямщика 4 и барина, Рождающееся:
в душах обоих предчувствие беды почти сразу, же персонифицируется в нежданно встреченной черной точке, незнакомом путнике, оказавшемся Пугачевым. Вот здесь-то и обнажается внутренний нерв надвигающейся катастрофы. Если буран, превратившийся, в «снежное море», захватившее в свою дикую стихию и ямщика, и Савельича, и Петю Гринева,  одинаковая беда для всех, то произошедшая в нем встреча с Пугачевым – это уже беда только для одного Гринева, для барина. Ведь Пугачев такой же мужик, как ямщик и Савельич, а. поэтому он их не тронет. А вот барина он может и не пощадить. Поэтому что «буран» в пушкинском повествовании выступает как антропоморфированный образ мужицкого, крестьянского восстания. Именно поэтому земля  извечная мечта крестьянства  смешивается в буране с небом, вследствие чего все исчезает (Для главного героя – дворянина) в белесой и непроглядной мгле. Именно в этой сюжетной завязке повести  в нежданной встрече главных ее героев, не сулящей ничего хорошего ни одному из них и предрекающей беду обоим, возникает художественно выразительный образ надвигающейся катастрофы.


Поэтому-то так зловеще воет ветер, поэтому-то так сумрачно, тревожно на душе у Гринева. Ведь именно для него, для его дворянского сословия нежданная встреча с предводителем крестьянского восстания грозит катастрофой.
Многовековой мужицкий счет к дворянству не был оплачен ни при Пугачеве, ни при Пушкине, ни при Толстом. Накапливавшиеся от поколения к поколению кровавые долги по этому счету выпали на долю тех дворянских детей, которым было суждено стать героями художественных творений М. Булгакова. Этот сын профессора Киевской духовной академии, знавший об Апокалипсисе не понаслышке и ставший крупнейшим писателем послереволюционной России, в эпиграфе к знаменитому роману «Белая гвардия» свел воедино пушкинский образ надвигающейся беды в виде снежного бурана с. апокалипсическим библейским видением катастрофы, когда «судиму были мертвые по написанному в книгах сообразно с делами своими…» Грех крепостничества в истолковании писателя, ставшего очевидцем беспощадной л кровавой революции, должен быть в конце концов искуплен, и не чем иным, как кровью. Когда Алексей Турбин, только что похоронивший мать, спрашивает у священника церкви, где совершалось отпевание, что их ждет в будущем, тот открывает «Библию» и читает: «Третий ангел вылил чашу свою в реки и источники вод, и сделалась кровь». Это строки из знаменитого Апокалипсиса, предвещающего реки крови за грехи и злодеяния, совершенные людьми.


Но пролитая в результате восстания одних против других кровь  это не только картина неминуемого будущего. Это печальная, ставшая повседневным бытом-реальность бытия героев «Белой гвардии». Белый снег в ней залит кровью. Кровью запятнана белая рубашка Алексея Турбина. Кровью сочится белая известка дома, возле которого разъяренная толпа убивает Най-Турса. Само солнце, восходящее над Городом, окрашено в цвет  крови, кажется окровавленным. Войска входят в Город – льется кровь, войска выходят из него  льется кровь. Но эта кровь  совсем не та, в которой рождается новая жизнь. Это кровь распада, исчезновения. Мрачная тень краха, конца, катастрофы повисает над семьей Турбиных, над любимым ими Городом над дорогой сердцу дворянской Россией. Семья еще собирается в доме, ища спасения от разрушений и разрухи. Но никакие усилия, включая и сверхчеловеческую жертвенную любовь матери, не в состоянии приостановить ее распада и краха. Семья разрушается, гибнет на глазах. Катастрофа ждет и самый Город, который предстает в романе как собирательный образ Государства Российского, история которого началась именно здесь, под высоким берегом Днепра, богословенным актом крещения Русн, которое оказалось теперь в кровавой гражданской войне на краю гибели.


В исповедальных романах А. Солженицына, в первую очередь в грандиозной эпопее «Красное колесо», представляющей собой трагическую летопись российских ре-волюций 1917 года, почти все действующие лица то и дело оказываются охвачены роковыми предчувствиями неминуемой катастрофы, угрожающей нормальной жизни, царскому трону, самой великой стране и ее народу. Речь идет об общенациональной катастрофе, но она воспринимается и переживается героями густонаселенных романов писателя как личная, интимная беда, трагедия, погибель. Размышляя над психологическими механизмами тягостных предощущений, писатель делает глубоко прочувствованное и осмысленное замечание: «Дано нам сжаться в предчувствии, не дано нам его разгадать». Да иначе и быть не может, ибо если бы человек был в состоянии предугадать все повороты и зигзаги своей судьбы, мир был бы совсем неинтересен, однообразен, скучен.


В «Марте Семнадцатого», составляющем третью часть («Узел») «Красного колеса», даны удивительно тонкие психологически художественные описания предчувствий, а также тревожных состояний-людей, их переживающих. Особенно примечательны совладения как самого содержания, так и тональности, направленности апокалипсических видений, посещающих различных людей. Пользуясь хорошо известным в кинематографе эффектом «рваного сюжета». А. Солженицын описывает однотипные тревожные волнения, возникшие летом Четырнадцатого года у столь разных людей, как императрица Александра Федоровна и премьер-министр Кривошеий. Разумеется, утонченная, экзальтированная женщина переживает свое предчувствие более эмоционально, чувственно, взволнованно, чем грубоватый государственный сановник.
Во время чудесной морской прогулки на яхте, направлявшейся к финским шкерам, совершенно неожиданно сердце императрицы сжало дурное и меланхолическое предчувствие, а вкрадчивый внутренний голос печально наговаривал ей: «Эта в последний раз так счастливо мы едем вместе», а внутренняя мелодия, неслышимая всеми остальными, грустно пела ей: «Может быть, мы никогда сюда больше не вернемся»: Вот тогда-то, почти за два месяца начала мировой войны, ее больно кольнуло в сердце тревожное предчувствие неминуемой и страшной катастрофы.Совершенно по-иному переживает такое же по содержанию тревожное предощущение Кривошеии. Быстрое скольжение яхты по спокойной глади залива, интересная компания, бодрое оживление после хорошего ужина располагали к возвышенной светской беседе, а он вдруг, неожиданно для самого себя, сказал, обращаясь к признанной красавице  жене великого князя Павла Александровича: «Вы жили так спокойно в Париже, зачем вы приехали в Петербург? Надвигается война, и она не кончится благополучно, будет взрыв, быть может трагичный для трона».